30 / 324
30
Клавдия потупила взгляд. И… молчала.
– Рожа. И-и-и, рожа у тебя. Ты глянь в зеркало. Вон, поди
в горнице… Глянь.
Клаша сидела, не шелохнувшись, и к зеркалу спускаться не
собиралась. Как будто догадалась, что от зеркала её взашей
на улицу быстро вышибут.
– Глянь в зерка… Слазь с печи! Зараза. Вот пиявка-то при-
липла. Ща за бревном пойду, за дубиной. Ты меня знаешь. Но
оттель я тебя вышибу. Поперечную.
Тётка Мотя стукнула скалкой по печуре родной, аж известь
посыпалась от неё, но до Клашки не достала-таки, та со своим
мулине юркнула поглубже.
– Ах ты, подлюка. Яё колотют, а она глыбже забирается…
Где же твоя совесть? Тебе говорят. Ты откуда така выроди-
лась? Мы ж с твоей мамкой подружками были. Какая мамка у
тебя была женщина…
Мотька бросила скалку от обиды, что в любимую печуру
попала, и заплакала ручьём… Ей было жаль себя, подругу,
которая давно ушла. Да так неожиданно, что и слёз не хватило
оплакать её. Смерть ведь не разбирает…
– Тебе ж сопливке было десять лет. А она душа. Скромная.
Лишнего не скажет. Умница. А какая коса у ней была всю
жись. Ты, Клавка, в папку сваво лысава. А Василиса-бедняжка
не успела, видно, тебе всё растолковать, как нада. Скромность
свою так не передала.
Мотька стала потихоньку успокаиваться. Утёрла слёзы.
Высморкалась громко. Вздохнула, как камень с души сняла. И
заключила:
– Вот оно, видно, я с тобой всю жизню свою и буду
мыкаться.
Потом встала к столу. Начала пироги стряпать. А Клавка
тихонько спустилась с печи и стала рядышком.
Так тётя Мотя с Клавкой до сих пор всегда вместе пекут пиро-
ги, румяные и пышные. Ждут своего Федьку. Куда им деваться?
Светлана Бондарева. Д
ОЧЬ
В
АСИЛИСЫ