18 / 324
18
Уж до чего крепко накачалися пойлом Терёха с Танюхой на
нынешнее полнолуние, в ужасе ожидая очередного бабкиного
превращения, а не взял их хмель. Да и не произошло ничего.
Ванька с Венькой дрыхнут давно. На улице стемнело, кру-
глая луна в безоблачное небо выкатилась, метла в сенях от
нетерпения задрожала, а Фадеевна как сидела на лавочке,
плела круглый половичок, так с места и не сдвинулась. Знай
себе, отвёрткой старой орудует, петли разноцветные тянет.
– Ма-ам, – свесился Терёха с полатей.
– Да, сынок? – отвечает ему Фадеевна, глаз не подымая от
своего рукоделия.
– А ты чё… это… не полетишь нонче? – интересуется
мужик, а самого чуток нервически потряхивает.
– Куда, Терёшенька? – знай себе тащит тонкие цветные
тряпицы старуха.
– Ну… – заколебался Терентий, – не знаю. Тебе видней.
– Ох, сынок, сынок, – вздохнула Фадеевна и подняла,
наконец, голову, – не злоупотребляли б вы с Танечкой.
Самогонка – дело, конечно, хорошее. Да уж больно много вы
её сёдни напробовались. Вредно это для печени, и для ума
пользы мало… Что-то заболталась я с тобою, Терёшенька.
Поздно ужо, спать пойду.
Фадеевна отложила недовязанный половичок, поднялась с
лавочки и нетвёрдой походкой вразвалочку двинулась к себе в
уголок-комнатку за печкой.
– Доброй ночи, голубчики, – только и слышали Терентий
с Татьяной.
– Доброй ночи, мамка, – отвечали в голос супруги.
А потом выключатель щёлкнул, и мутная лампочка под
обсиженным мухами самодельным абажуром погасла.
Полежали Терентий с Татьяной в растерянных непонятках
до момента, пока из-за печки бабкин храп с присвистом
Алексей Баев. О
СЕННЕЕ
ОБОСТРЕНИЕ