241 / 314
Иван Данилов
– 241 –
душу пойдёт. А если ещё сто грамм нальёшь, то лучше любого ре-
сторана ужин получится. Кхе-кхе…
– Налью, почему не налить. Только ты же знаешь нашу дурёху.
Опять шипеть начнет: «Гена, не смей! Гена, только попробуй!» А
мне его жалко. Хороший ведь мужик попался, работящий, никогда
худого слова не скажет. Вот и нас с тобой с первого дня стал отцом
да матерью величать.
– Ничего, образумится. Вот родит Надька пацана, Генка сра-
зу на голову выше станет. И голос появится, и слово будет, как
олово. Скажет: «Цыц, баба, ступай стирать пелёнки». И побежит,
как миленькая. А уж за столом-то мы и сами скумекаем, что к чему.
– Так уж тоже негоже. Зачем больно-то жену притеснять? И
так, почитай, весь дом на ней. У русской бабы век и так короток.
Её бы, бедную, вашему брату словом хорошим утешить да лаской
согреть лишний раз. И никаких нарядов не надо. Пахать будет
пуще ломовой лошади. Вы же, чуть не по-вашему, кулак в зубы.
– Ну что напраслину-то несёшь? Какой кулак, какие зубы?
Сроду ведь пальцем тебя не тронул, но и ты туда тоже. Хотя, мо-
жет быть, иногда и следовало бы тебе хвост прижать-то.
– И на том спасибо, чёрт лысый. Забыл поди, как отхажи-
вала тебя, когда с коня упал, как поила из ложечки, как горшки
за тобой носила? Языком ведь пошевелить не мог, окаянный. А
теперь хорохоришься! «Дусенька, миленькая. Если выживу, если
снова человеком стану, всю жизнь тебя на руках носить буду!» –
не твои слова что ли? А как мне руки целовал, когда с грудным
ребёнком уйти от тебя хотела! Всю деревню облапал. А туда же,
в благородные. Бабник несчастный! А ты меня хоть раз спросил,
каково мне всё это терпеть? Что я, тряпка какая, чтобы ты об
меня свои ноги вытирал?
– Дусь, ну перестань. Ну зачем же так? Прости дурака, если
ляпнул чего не так. Да не хотел я тебя обидеть. А вот насчёт
горшков ты это зря. Ничего я не забыл. И ещё раз повторить
могу: «До гробовой доски молиться на тебя буду». Другая бы на
твоём месте в ту пору от меня, как пить дать, сбежала. Кому охо-
та с калекой маяться? Ведь нам с тобой тогда всего по двадцать
шесть было. Вся жизнь ещё впереди. Ну, давай, вытру слёзы, хо-
рошая моя, родненькая…
– Да, тебе легко рассуждать «молодые, вся жизнь впере-
ди». А сколько слёз в те годы я пролила, только одному Богу
и известно. В поле за целый день так намаешься, что стоит